Глава 21. Бог говорит однажды

Глава 21. Бог говорит однажды

Продолжая своё повествование, я просил бы читателя — хотя это и бесполезно — не судить нас слишком строго за совершенное нами в тот светлый май 61 года. Если и сегодня, имея столько информации, вы не сможете точно ответить на вопрос, кем был Г.К. — агентом КГБ завербованным во время прохождения службы в войсках МВД, или амбициозным параноиком озлобленным на ВСЕХБ, то тем более тогда, кто мог знать и предвидеть последующее развитие событий, разве что Один Бог. И то при условии, что у Него нет противоречия между свободной волей человека и Его предопределением. А у нас оно существует! И никакие ухищрения богословов не сведут в одно те две истины исключающие одна другую — И поступили с ним как хотели, как написано о нём (Мр.9:13).

А едино оно в головах тех, чьи умы «заужены» настолько, что читая следующий текст не помнят написанного в предыдущем, и поле зрения настолько ограничено, что не могут одновременно видеть два предмета. И по той причине лишены возможности сопоставлять, а как следствие — рассуждать. И это не их вина, а беда. И две беды когда они делаются учителями и вождями. Первая беда, что они сами не знают Пути, а вторая — творят единообразие, что ведет к безобразию (Н. Бердяев), а думают, что создают единство.

Жизнь показывает, что при самой что ни на есть жестокой диктатуре, находились люди «инако» верующие и «инако» мыслящие. Так что и Сталин не осмеливался подавать данные, что за «блок коммунистов и беспартийных» проголосовало 100% избирателей, а 99,96%. Только наличие энной доли «примеси» делает чистым и золото, и вид свободной от насилия структуры правления. А за100%‑ым единогласием всегда и везде стоит сатана!

Это нам для размышления, а «по делу» читай дальше.

Вотэто и всё? — разочарованно проговорил медленно приходя в чувства Амнон. Так стоило ли из-за этого скорбеть до того, что аж заболел; а потом разыгрывать спектакль, с целью заманить Фамарь во внутреннюю комнату… и… кончить тем, что «возненавидел её Амнон величайшею ненавистью… и она была сильнее любви, какую имел к ней; и сказал ей Амнон: встань, уйди…». А как она не послушалась, позвал отрока и приказал: «прогони эту от меня вон, и запри дверь за нею».

Но то был не конец, а начало трагедии, которой оканчивается всякое очарование — её брат отомстил за бесчестие девицы и убил Амнона. Так и с нами, кто ожидает получить «всё и сразу». «Вотэто и всё?» разочарованно тянем и мы, когда приходим в себя, а большой ценой приобретенное оказывается «куклой», объект поклонения — отвратным идолом, и очарование сменяется разочарованием. И чем более радужными красками мы рисовали его, тем более неисцельна рана при отрезвлении.

Мы все понимаем: не очаровывайся, чтобы не разочаровываться, Но как жить никогда и ни чем не очаровываясь, хотя очарование — на время, а до конца жизни — нестерпимая мука разочарования?!

На собрание Узловской общины мы пришли за несколько минут до начала. Алексей Федорович сразу подался вперед, поближе к кафедре, а я, также по обыкновению, остался в коридоре, и через открытую дверь мог всё видеть и слышать. А тут, очень кстати, пришел представитель райисполкома и стал громко требовать ответственных за «незаконное сборище» (а собрание уже началось). К нему на коридор вышел Г.К. и какой-то брат. Их разговор длился минуты две-три, и они ушли назад, а тот представитель пошумел, пошумел да с тем и ушел.

Приятно было наблюдать, как четко и корректно Г.К. отвечал, что согласно ЗРК, представители власти не должны выяснять их интересующие вопросы во время богослужения. И одновременно смутило явное передергивание — ведь очевидно, что та статья ЗРК применима только, если религиозное объединение зарегистрировано в органах власти. А Узловская община ещё только добивалась регистрации, и ссылка на ЗРК — блеф. И блефовал он так, словно за его спиной стоял некий покровитель. И это сразу неприятно бросилось в глаза — явно переигрывает. Таким было моё первое впечатление.

Собрание было с преломлением, и шло, как обычно, долго и сопровождалось слезами и вздохами сопереживающих страдания Христовы, описаниями, как Ему забивали в руки гвозди, и обязательно почему-то ржавые… И как во всех небольших по численности общинах ЕХБ того периода, в Узловской преобладали старицы и пожилые женщины, и душ 5 молодых сестер и ни одного брата их возраста.

Как только объявили об окончании собрания, я вышел на улицу так ничего необычного и не приметив. Ко мне подошел Прокофьев и мы пошли не теряя из вида двоих впереди идущих. По дороге он сообщил мне о досадной «осечке», что те двое «таинственных» не приехали, а Якименков передал, что не будет, так как должен быть на важном членском Ново-московской церкви, в которой он нес пресвитерское служение. Но Г.К. есть, а он в этом деле ведущий. И что на совещание, взамен отсутствующих, были приглашены «кандидаты» в члены И.Г.

Вошли во двор большого дома, но сестра-хозяйка повела нас в стоявшую посреди двора летнюю кухню, размером примерно 6 на 4 метра, с печкой камином отделявшую комнатку чуть побольше со столом посреди и одним небольшим окном. Г.К. тут же приказал сестре завесить его. Она бросилась искать, нашла старый платок, завесила, но посреди платка оказалась дыра. И сестра побежала в дом за одеялом. А я не удержался и спросил: зачем всё это? «Муж нашей сестры неверующий, и ходя по двору может подсмотреть» — объяснил Г.К.

Вспоминая те мелочи, я, к сожалению, не смог вспомнить, сколько нас собралось — шесть или восемь душ — на то, «знаменательное» как назвал его Юрий Крючков, заседание И.Г., который вспомнил и кто возле кого сидел за столом. Правда, в число присутствующих, он зачислил и Якименкова, видимо соединив в одно предыдущие беседы; и что мы собрались в доме Живоглазовых, а «Примечание Тертия» назвал «моим письмом ко ВСЕХБ, которое в принципе меняло смысл того, что было написано Инициативной группой»…

Но в чём-то, им сказанное совпадает с тем, что запомнилось и мне. А имеющиеся противоречия я объяснил по своему — есть такое состояние психики, когда мною слышанное, может превратиться в событие с моим участием, а два-три подобные «события» соединиться в одно. А так он брат правдивый и честный, не способный на сознательную ложь. И присутствовал он на том совещании, или ему только рассказали, никакого значения не имеет. Важнее другое, почему и задержался на его воспоминаниях, изложенных в брошюре «Внутрицерковное движение ЕХБ».

А теперь, для сопоставления, цитирую «воспоминания» Г.К. напечатанные в сборнике его статей «Только Христос»: «Спустя примерно два месяца после образования И.Г. в Узловскую церковь приехал с Украины А. Ф. Прокофьев. Он многим в церкви понравился: энергичный. Хорошо проповедовал. Мы решили рассказать ему о ближайших намерениях, так как нам нужны были ревностные служители для дальнейшего расширения этого святого дела. Он подпрыгнул от радости, стих нам хороший прочел в ободрение и сказал: „Братья, я готов даже помочь вам!“ Он активно включился в работу, помогал писать Первые послания. Затем связал нас с украинскими братьями…»

И кому верить — своей памяти, мне известным достоверным фактам, тому, что «по свежим следам» рассказывал Прокофьев, воспоминаниям Юрия, или тому, что «вспоминал» Г.К.? Если, к примеру, Юрий описал, как ему запомнилось, что Прокофьев переписывал ими писанные Послания, а они после работы критиковали и «поручали заново переписывать», а ему то не нравилось, надоело, и он сказал: «Хватит, братья! я не мальчик. Я человек дела…» «Затем Прокофьев взял у нас эти документы и уехал, пообещав скоро вернуться с нужным количеством копий» (явно соединил в одно его два посещения Узловой).

А мне запомнилось, что первый раз возвратившись с Узловой, Прокофьев, около двух недель у меня в доме, привезя с собою черновой вариант Послания, в ожидании моего согласия, дорабатывал его и мне предлагал что-либо добавить и отредактировать. А затем, снова поехал в Узловую, а я в Ленинград по бумагу. Так, кто кому помогал писать: Прокофьев им, или они — Прокофьеву?! При том, по свидетельству Прокофьева, на первом совещании Г.К. имел и зачитал «примерный» вариант только одного Послания И.Г. ко ВСЕХБ. И его Прокофьев «наново переписывал».

При том, сам текст Посланий ко всем церквам, как и во ВСЕХБ, однозначно свидетельствует, кто их автор. Всё, начиная от вопросов очищения и освящения и заканчивая отступничеством служителей ВСЕХБ, чрез которых сатана разрушает церкви, Лаодикийское состояние народа Божия и призыв утвердившись постами и молитвами, облекшись в силу Духа Святого, с горящими светильниками, как пять мудрых дев быть готовыми встречать Господа в Его пришествии за Своею невестою — это те идеи, с которыми он ездил по городам и весям страны; — а также формы изложения и обороты речи… всё говорит, что автором тех Посланий, вне всяких сомнений, был А. Прокофьев.

Для вас это, возможно, никакого значения не имеет. Также и для меня. Но настораживает другое — Г. Крючков, методом «передергивания», этой умственной эквилибристикой, внушает слушателям ложные посылки, вопреки прямому повелению Апостолов: «..не говорите лжи друг другу… потому что мы члены друг другу» — Кол. 3:9. Еф.4:25.; вопреки тому, чем хвалился Павел: «В учении нашем нет ни заблуждения, ни нечистых побуждений, ни лукавства..» 1Фес.2:3., и как действовал сам «..не прибегая к хитрости…» (2Кор.4 гл.). Либо… он имеет опасный дефект психики — «провалы памяти», которые он заполнял тем, что считал нужным.

И ещё одно, что также не вписалось в моё представление, каким должен быть Гедеон, или проще, начальствующий в Движении. Юрий Крючков пишет: «Прокофьев занимался политическими вопросами… критиковал Советские власти за неправильную политику, в том числе и международную… сумку со своими политическими документами он постоянно носил с собой, так что в любой момент она могла оказаться в руках властей…».

Все, кто с Прокофьевым общался, могут подтвердить моё свидетельство, что в беседах, как и в личных разговорах, у него были запретными две темы — рассказывать о жизни в лагере и вопросы, связанные с политикой. Но откуда у Юрия такое враждебно-предвзятое отношение к Прокофьеву? Читаем дальше: «Как-то Геннадий мне сказал примерно так: „Я очень боюсь его сумки. Ведь если она попадёт в руки властей, то всё наше Движение они непременно обвинят в политике“…» — конец цитаты. Теперь, вам ясно, откуда та скверна в душе Юрия? К слову, при аресте Прокофьева, та «злополучная» сумка была не с ним. И её передали И. Бондаренко. и другим. И кроме библии, симфонии и конспектов его проповедей, в ней ничего другого не было.

Но и это ещё не всё, что брат вливает в душу своему по плоти и по вере брату смертоносное о Прокофьеве. А то, что оставшись наедине с Прокофьевым, отвечает на его вопрос, почему не приобщает к деятельности И.Г. своего брата Юрия: «Юрий ещё не возрождённый и не утверждённый в истине; ничего ответственного ему доверять (поручать) нельзя» (!?). Этого, мне и сегодня не под силу ни понять, ни объяснить, ни вместить.

То свидетельство Геннадия о своем брате Юрие, в конце 61 года передал мне сам Прокофьев. Что Г.К говорил Юрию о Прокофьеве, я прочел 40 с лишним лет спустя. Но в тот воскресный день мая, когда предстояло принять судьбоносное решение, ничего того мне известно не было. И хотя всё свое внимание сосредоточил на Г.К., однако, внешне, у него всё было в пределах нормы христианского поведения.

Помолившись, мы сели вокруг стола и все уставились на меня. А я не спеша достал стопку «Первого Послания И.Г.» и роздал всем по одному экземпляру, а оставшиеся положил назад в сумку. Все стали молча рассматривать, повертели в руках, вижу, понравилось. Стали читать и… один за другим все уставились уже на Прокофьева, и тихо спрашивают: «А это „Примечание Тертия“, откуда взялось, чьё?» Алексей Федорович молча показывает глазами на меня. Спрашивают у меня.

Я объясняю, что «Примечание Тертия» не входит в список документов И.Г., а вместо предисловия. И почел за нужное написать, потому что в самом Послании нет четко выраженного предупреждения, или разъяснения, что И.Г. осуждает разделения, как метод (путь) достижения святости во Христе, и ставит своей целью не разделение, а объединить церкви ЕХБ искусственно разделенные на регистрированных и нерегистрированных.

И тут началось… Правда, никто из участников ни слова не сказал по существу мною написанного, а на все лады твердили: «Недопустимая самоволка», которая должна быть примерно наказана, чтобы в будущем никто не смел допускать ничего подобного; чтобы каждый действовал только с общего согласия» и т.п. Кто-то даже предложил исключить меня из состава И.Г. Когда сила огня нападок ослабевала, Г.К. несколькими фразами снова подливал масла в огонь. И так длилось целый час, а может и дольше, пока не надоело, и не стали повторяться. Так как и я в ответ на все нападки отвечал, твердя одно: я знаю настрой большинства верующих — они никого так не боятся, как производящих разделения. И не примут призыв И.Г., не поддержат идею съезда, если не дать им твердой гарантии, что это вполне законно, и не приведет к очередному разделению.

Так нежданно-негаданно, «Примечание Тертия», стало «жменей соли»… И если бы мы были послушны тому, что Бог говорит однажды, то мне с Алексеем Федоровичем следовало встать и уйти, сделать с Посланиями, как договорились — сжечь в поле во славу Божию, возвратиться назад в Харьков и терпеливо ожидать «действий Господа», так как положенный во главу угла лозунг: «Время Господу действовать…!», оказался преждевременным. И знаю, по сей день сидел бы Г.К. в своей Узловой, возле своей жены, воспитывал своих детей, писал своё первое Послание ко ВСЕХБ и своё тысячу первое заявление в СДРК о разрешении на съезд!! И замысел КГБ‑Ахитофела был бы разрушен!

Но мы не согласились с первым словом Господа, пренебрегли Его первой волей, а поступили, как Валаам и получили желаемое, как Израиль царя, «И Я дал тебе царя во гневе Моём и отнял — в негодовании Моём» — Осии 13:11.

И тогда не было бы и тех сражений, захватывающих дух, «що тіло рве до бою», сражений «до крови», когда хотел бы, так не дадут отступить… И не ответил бы «Стоило!», на вопрос при многих заданный мне В. Дубовиком, когда 10 лет спустя вернулся в свой родной город: «Стоило ли?!» И от сердца не спел бы со всеми: «Стоит смиряться, стоит бороться, стоит за это жизнь всю отдать!»

И только сейчас, когда лучше видишь, во что «влип», и во что вырождается некогда славное Движение, поневоле сам себя спрашиваешь: А и в самом деле — стоило ли? И совсем не потому, что баптисты оказались одними из самых неблагодарных. Раньше уходят на пенсию, чья деятельность связана с риском для жизни, их уважают, награждают… А что получили мы…? А, сделали идолами одних, а других выкинули на помойку, оставив одно утешение — в раю, на том свете… Возьми ту «награду» себе, блудливый «благовестник» и себе под нос пой «..но я знаю, что вам непонятна любовь. За неё вы распнёте меня». Или жди повтора Октября 17‑ого года, как возмездия за оправдание богатых и призыв к нищим терпеть…

А просто обидно до потемнения в глазах, когда получаем то, против чего, полагая жизнь, воинствовали. И остается, подобно грузину, у которого изнутри подрезали карман и украли кошелек, и он бегал по вокзалу и громко приговаривал: «ай маладэц! ай маладэц!»

И в самом деле, отлично сработало КГБ, отлично! Хоть и обыграли нас, а приятно, что обыграли красиво! Так что если завтра примут решение предать гласности ту тайну, хотел бы быть в числе первых, чтобы моё свидетельство о их подлинности было печатью, что это не очередная фальшивка. Ведь и я, «играя» знаю и то, чего не смогу сам доказать; оно как половинка переломленного «белого камня», на котором что-то написано, а вторая половинка где-то в архивах. И если «слом» совпадет, тогда всё сказаное обретёт смысл. А так и дальше будем теряться в догадках — одни, читая написанное на одной половинке, а другие — на другой.

Поэтому, мои выводы верны только в сравнении с настоящими интересами и увлечениями молодежи. Хотя с другой стороны. а что им делать, если не увлекаться, чем они увлекаются ныне? Что реально можно предложить молодежи, как себя реализовать, если не считать наш отупленный призыв: Жить для Бога. Разве что по примеру православных подвижников надеть на себя железные пудовые вериги?! Так в психушку запрут!… И нам, как престарелым воинам, остается только сожалевать, шамкая беззубым ртом: «Да! были люди в наше время, не то, что нынешнее племя…» Хотя, уверен, если поменять нас местами, то мы были бы сегодня, как они, а они — как мы! А то и лучшими… не дали бы лукавому перехитрить. Вот почему у них не получается нам подражать, а у нас — учить их уму-разуму.

Итак, когда все высказали всё и начали повторяться, мы с Прокофьевым попросили «Тайм‑аут» и вдвоём вышли на кухоньку… я прислонился к печке, а он стоял напротив, ко мне немного боком и невидящими глазами сквозь очки отрешенно смотрел в дальний верхний угол. И только характерные глубокие морщины, всякий раз появляющиеся на лбу, когда бывал озадачен, выдавали всю напряженность момента.

Прерывая затянувшееся молчание я произнёс вполголоса: Геннадий не тот (Муж, Гедеон), которого мы ищем. Но он продолжал стоять молча. Спустя минуту, может две, не меняя положения, также вполголоса ответил: «И я вижу — не тот». Затем снова пауза и… его последнее слово, которое навечно и решило нашу судьбу: «Думаю, со временем всё образуется». И снова умолк.

И я молчал. А мысли побежали… представил, как мы ни с чем возвращаемся в Харьков, и другие города, где уже чего-то ждут с нетерпением; что ему теперь уже точно придется уединиться и там умереть… И для себя я не видел никакого «светлого будущего», а жизнь в общинах и дальше будет течь, как застывшее на морозе машинное масло… И снова бездействие до отупения, и безысходность, убивающая желание жить… когда интересней и с ветряными мельницами сражаться, вроде, волос вместо покрывала, платьев, выше колен, галстуков, шляп и пр.

А посвятить себя идее, предложенной И.Г. открывало возможность что то делать, давало выход годами копившейся энергии; это — свет в конце тоннеля… В памяти возник и тоннель, о котором читал в детстве: запутавшийся в лабиринте человек увидел вдали свет и из последних сил, ни о чем уже не думая, пошел в том направлении. Свет становился все ярче, а тоннель сужался с каждым следующим шагом. И он уже не мог идти во весь рост. Затем пришлось стать на четвереньки, а под конец ползти к свету по-пластунски. И вот он, сияющий дневной свет, но «выход» прорубленный в скале, настолько мал, что обезумевший человек просунул в него одну голову, а дальше ни вперед, ни назад… так он и остался в том тоннеле с головой иссушаемой солнцем…

Все сие, а возможно и еще что, пробежало в моих мыслях, за те минуты молчания, как бывает у человека в минуту его смертельной опасности за какое-то мгновение пролетает вся его прошлая жизнь. И я застыл в изумлении, впервые в жизни войдя в исступление… «Ну, что, пошли?» — привел меня в чувства своим вопросом Алексей Федорович. И я, не знаю, почему, неожиданно для себя, произнес ставшую вещей, пословицу, и почему-то по-украински: А‑а‑а, „Хай (буде) гірше, аби інше“ (пусть и хуже, лишь бы по иному), махнул рукой «была‑не‑была» и мы вернулись с нескрываемым волнением ожидавшим нашего ответа.

Я подтвердил заочное включение меня в члены И.Г., сказал, где находятся Послания нами привезенные и согласился, чтобы каким-то образом с них убрать моё «Примечание Тертия». А взамен потребовал дать слово, что все мы, как члены И.Г., обещаем не использовать И.Г. для разделения церквей ЕХБ. Поставленное условие было принято и подтверждено Геннадием Константиновичем и всеми присутствующими. Все сразу ободрились, и только Алексей Федорович до конца общения вел себя как-то безучастно, делая вид, что также рад.

А что был такой уговор и, как подтверждение того, что я не придумал, и это не плод моего воображения, читай официальный документ — Письмо «И.Г.» во ВСЕХБ датированное 23 января 1962 г., в котором, черным по белому написано, цитирую:

«…мы.. заявляем, что не пойдем ни на какие сепаратные мероприятия. Все общины ЕХБ в СССР — Единое Братство во Христе!»

Этим, тогда произнесенным пред Господом, меня и «купили», как вспоминает и Юрий Крючков. Все очень обрадовались такому обороту событий, стали благодарить Бога и пробовать вытереть (смыть) водой, одеколоном, бензином… то «Примечание Тертия», которое выполнило своё назначение «жмени соли», но мы не послушались голоса Господа; и я, будучи стражем у входа в овчарню, впустил волка, да еще и ездил по всей Украине и уверял: Прокофьев и Крючков — братья, на которых можно положиться — не подведут (да снять с меня с живого шкуру — и того мало!).

Да и Прокофьев хорош… По его признанию (подлинник хранится у меня), после моего ареста и, примерно, за месяц до его ареста, он «впал в искушение — первый подал идею об отлучении всех служителей ВСЕХБ, что и было в полном объеме осуществлено возгордившимся братом Г.К.; за что — как он думал — Бог оставил меня и попустил впасть в грех прелюбодеяния» — конец его исповедания. И для нас — урок, как говорить, что хотим знать волю Бога, а действовать по своему хотению. А в общем, «Мы в этой тьме ничего не можем сообразить». И если «надрыва душевного» избегнем, то и это уже приобретение.

Но то всё было потом. А в тот день на «Примечание Тертия» нашли таки управу: написанное поддалось раствору хлорки и, все 20 экз. «Первого Послания» были «очищены» от моей «самоволки». И принялись решать другие, для нас жизненно важные вопросы. Кому не помню, поручили раздобыть хранящиеся у ВСЕХБ адреса молитвенных домов и тех, на чьё имя высылался журнал «Братский вестник». А пока подождать с оповещением об образовании И.Г.; в общих чертах обсудили и другие варианты распространения Посланий. Ещё запомнилось «заклятие» Г.К. никому не говорить об образовании И.Г. и заготовленных Посланиях, даже своим жёнам.

И мы строго выполняли то решение, если судить хотя бы по воспоминаниям М. Т. Шапталы, которого посетил Прокофьев и ни словом не обмолвился об образовании И.Г., а только предупредил его быть в ожидании важных сообщений (Предузнай мы вранье Г.К., что решение об образовании И.Г., якобы, принималось на членском собрании Узловской общины и ему было поручено всё дальнейшее её служение, то наша жизнь потекла бы по иному руслу. Это однозначно!).

А что если у меня «крыша поехала» и я страдаю манией подозрительности? Но тогда зачем окно завешивать от неверующего мужа, если в те годы не было в СССР ни одной группы верующих, в которой не было осведомителя, а то и ими внедрённого агента; а КГБ, по образному выражению одного уважаемого брата, знало не только что думает служитель общины, а и в какую сторону головой спит. А тут бы не знали о принятом на членском Узловской церкви решении об образовании И.Г, как баял Г.К.

Да я был в той общине всего один раз, сам заходил в дом, и сам вышел на улицу… ни с кем не разговаривал, и ко мне никто не подходил, а когда меня судили, то «вышли на сестру», переехавшую на жительство с Узловой в Черкассы, и она показала в суде, что я приезжал в Узловую (!?), что и записано в приговоре суда. Вот так! если и «поехала крыша», так со мною, когда еду в машине…

Конечно, никто не запретит вам и дальше верить его хитросплетениям…, а я остаюсь со своим убеждением, что идею об образовании И.Г. подсунуло нам КГБ, используя для того Г.К., которого на то надоумили те двое «неопознанных»… К слову, они привезли и передали лично Г.К. копии документов ВСЕХБ, отпечатанных на папиросной бумаге, которые мы размножили на гектографе и раздавали вместе с Посланиями. А те копии, я сжег (ох, конспиратор!?).

И те двое «неопознанных» провели и первое заседание «узкого круга участников И.Г.», на которое и попал первый раз А. Прокофьев, и подал идею с Посланием И.Г. обратиться ко всем церквам ЕХБ. На котором Юрий К, вероятно, не был. А КГБ не воспрепятствовало идее Прокофьева, думаю, потому что знали наверняка — с нашими возможностями мы не донесем до масс верующих вести об образовании И.Г. и не сделаем её приемлемой для большинства. А молодежь и взрывоопасность её состояния они не учли. И в этом был их серьёзный просчёт.

И в заключение — только теперь, перебирая в памяти события того «знаменательного», а для кого-то «рокового» совещания, мне стало «доходить…», почему Алексей Федорович, после моего «была не была», вел себя необычно, молчал, сидел как сам не свой…

Да, он был наивен и доверчив, как малое дитя. Но не настолько глуп, чтобы не понимать, чем была И.Г. и что он будет за всё в ответе. И больше чем уверен — А. Прокофьев был не глупее известного служителя союза Евангельских Христиан, М. Ванина, которому Г.К, поведал об образовании И.Г. и предложил руководство ею, а он взял его за руки и проговорил: «Геночка, Геночка…» (в смысле: наивный ты и глупенький). Ибо увидел в том авантюру. И не ошибся — таковой она и была…!

Да, обложенный со всех сторон, Прокофьев увлёкся и соблазнился. Но не ролью вождя «Освободительного» Движения, а открывающейся для него легальной возможностью достичь словом многие церкви и передать свои идеи. Это была его неодолимая страсть, и когда не было такой возможности, он страдал «…как коровка не подоенная». И если бы я в тот роковой момент сам не впал в искушение, сказавши: «Хай (буде) гірше, аби інше!», а остался верен тому, что Бог говорит однажды, то смог бы удержать и его. А так, он отдал мне право сказать последнее слово, определяющее и его судьбу. Так что не он — как я полагал — а я втянул и его в ту авантюру, точнее, в том деле поставил последнюю точку.

И только теперь прояснилось, почему во время следствия, когда реорганизованное КГБ старалось действовать строго в рамках закона, а я тем воспользовавшись, «играл в незнанку», и подтверждал только то, что показывали свидетели (и то не всегда). И хотя следствие шло весьма активно и необычно долго — полных 6 м‑ев — КГБ оставалось в затруднении: имелось руководящее указание надолго и надежно изолировать, а по имеющимся материалам дела мне грозил детский срок в лагере общего режима.

И я уже подписал бумагу об окончании следствия, а тут арестовали Прокофьева. И он, как и я на том роковом совещании, «в отместку» потянул и меня «по делу», чтобы «не соскочил», чтобы и декабрьское пророчество «…Прокофьева МЫ потеряли», прямо относилось и ко мне! А продолжать «играть в незнанку» утратило смысл. И мне «дали» семь лет лагерей строго режима и три ссылки…

Итак, поздно вечером закончилось первое для меня совещание И.Г. И мы все окрылённые увиденным «светом в конце тоннеля», разъехались по домам, договорившись встретиться в д. Десна. И затем послать П. Якименкова и Г. Крючкова, как представителей И.Г., в Канцелярию ВСЕХБ.