Глава 65. Род проходит, и род приходит

Глава 65. Род проходит, и род приходит

…Ной был человек праведный и непорочный в роде своем; Ной ходил пред Богом.

Наш бытовой язык содержит много условносте. Но особенно много их в языке библейском. Помню, от кого мы принимали эстафету веры, рассказывал, как во дни его юности, бывало, отец разбудит его при пении первых петухов и дает задание: «возьми мешок муки и отнеси вдове Сидоренчихе (а в следующий раз кому-то еще). Да иди не прямо через село, а яром, чтобы никто тебя не видал».

«А я был парень дюжий — вскинул мешок на спину и бегом… хотя в мешке том более трех пудов весу. А по яру туман, не сразу найдешь и стежку наверх к избе той вдовы. Украдкой подойду, поставлю мешок на пороге и еще к двери прислоню, чтобы как откроет дверь, он сам и ввалился в сени. А вечером, слышу, девки на улице гутарят, что Бог помог Сидоренчихе: целый мешок муки принес и поставил ей прямо на порог».

Так принято говорить, что Господь помог, поддержал, укрепил… И в Библии подобных оборотов речи полным полно. Конечно, духовные младенцы так буквально и понимают, как написано. А мужи духовное соображают с духовным. Но не ошибался Карев, что часто свои проповеди заканчивал возгласом: «А впрочем, каждый имеет право на собственное понимание Библии! Аминь!»

И не в том беда, что у каждого из нас это понимание свое, и мы верим, что оно верное; и не в том, что как мы поступили с нашими отцами, так поступил с нами и род, который перенял эстафету — это даже хорошо. Правда, мы по инерции еще некоторое время бежали следом с палочкой в руке, только уже не эстафетной, а на которую опираются старики.

— А‑а‑а, путаетесь тут под ногами, — недовольно ворчали молодые. А нам было огорчительно, да только своего ума им не вставишь. А скажешь, не услышат, что так относясь к нам, они сеют к себе отношение следующего за ними рода. И кто здесь не пожнет, что сеял, а до смерти будет почитаем, так что и похоронят как богача, с музыкой и множеством венков, тот будет вечно каяться в темнице, доколе не отдаст всего долга.

Когда-то я хотел сказать братьям Р‑ым: чего вам нужно в Харькове; пасите Божие стадо какое у вас, в Одессе. Но промолчал. И хорошо сделал. Потому что совсем недавно узнал — они не готовым в чужом уделе распоряжались. А Женя бывал в Харькове еще в свои юные годы и даже моей нынешней жене делал оконную раму во флигеле. Так что остался у них в стене церкви в Харькове «гвоздь» (пример Каргеля). Ну, а что потом повесили на него, это другой вопрос, на который я уже получил ответ: «А кому нужно моё и твоё покаяние?!»

А пишу потому, что озадачило слово в Интернете, что брат Пётр Р. «..отходит после операции». «Отходит», в смысле поправляется, или… А как верно подметил Павел: «..кто обрадует меня, как не тот, кто огорчен мною?» Поэтому и решил не медля и минуты, передать ему свое слово. Хотя, рассуждая по человечески, мы не знаем, за кем мы в той «очереди», и кто стоит за нами.

Славное, благодаря брату Борису Б., чем могла похвалиться Харьковская молодежь — ничего мы так не боялись, как принять поношение на ближнего. И если кто-либо начинал рассказывать о ком-то плохое, его тут же останавливали вопросом: «а ты ему говорил?!»

А если случалось, что кто-то, как правило из приезжих, начинал в нашем присутствии поносить братьев, то мы либо требовали прекратить злословие, а где не имели таких прав, демонстративно уходили. Потому что даже неканонический Сирахов учил уважать и почитать отца и когда он оскудеет умом. А я от себя добавлю, что каждая слезинка обиженного отца будет жечь сына, как капля горячей смолы… И не избегнут!

Но спустя энное число лет я снова в своем родном городе. И, о ужас, я не узнаю его — наша смена («род пришедший») установила в нем свои порядки. И не сужу их, «..рожденных в бурях великих скорбей». Мы посеяли ветер и не удивительно, что пожали бурю. И нам поделом!

Да и я сам к тому времени стал иным. Поясню примером из жизни народа Божия 70‑ых годов: нам сообщили, что брат N выведен из состава СЦ. И передающий ту новость, добавляет от себя: «И правильно сделали, что вывели, ведь он тупой как сибирский валенок. И ему поручить, разве что крутить печатный станок, когда электрики не будет» (!?).

Ух, как едко и злобно… Точно как о Савле, что он «..дышал угрозами и убийством..». Т.е. изо рта Савла не просто скверно пахло, а отвратительно… Но служитель так отозвавшийся о брате N, не обоняет того зловония, хотя и его гортань — открытый гроб… (своє не воняє).

Но.. и я такой же. Хотя бы потому, что в прошлом, в своем роде живя, я никому не позволил бы в моем присутствии так скверно говорить о брате во Христе. И это не слова — мы так были научены и так действовали! А в роде пришедшем нам на смену, я промолчал. И стал как и он, злословящий отца… Стыд нам и позор!!

Или такое: молча, уже без возмущения духа, читаю в «Вестнике Истины» свидетельство К* об умершем, что на совещаниях СЦ он всегда садился одесную его. «..и мне приятно было видеть рядом с собою такого преданного служителя», закончил он свою речь. Но если брат N был тупой как валенок, то почивший, как говорят, кто знал его лично, был туп как три сибирских валенка… Однако, это не мешало сластолюбцам его превознести… А мы молчали (в знак согласия, или…?).

Такое ныне «братство» ЕХБ, потомки тех, кто держались слова Иисуса: все же вы — братья. И не было «вызвездившихся» «старших» ни «младших», «Служителей ответственных» ни «рядовых», «впереди сидящих» (председатель) ни «вдали стоящих и не смеющих поднять глаз на небо..». И на собраниях своих (а не на «богослужении»!?) они вели себя как написано: ..у каждого из вас есть псалом, есть поучение, есть язык, есть откровение, есть истолкование, — все (сие) да будет к назиданию…

К такой простоте во Христе стремился и род в котором я родился. Но он прошел. А на его место пришел другой род. И как-то случилось мимоходом зайти мне на их «богослужение», чтобы просто посмотреть… А смущало одно: не знал, как поступить: отказаться участвовать в преломлении — дам повод думать, что пренебрегаю ими; а участвовать — скажут, что и я заодно с ними.

Прихожу с опозданием: пресвитер уже читает 11‑ую главу Коринфянам. Завидев меня забеспокоился, передал поднос с покрошенным хлебом диакону, а сам быстро пошагал по проходу через весь зал (я стоял крайним в последнем ряду). Приблизившись ко мне, и глядя куда-то в сторону, строго отчеканил: «Прошу воздержаться от участия с нами в Преломлении» (!?). И развернувшись, как солдат по команде «кругом, марш!», пошагал назад. А я также сказал «аллилуйя» и побрел дальше своей дорогой. Хотя он под стол пешком ходил, когда сидя за тем столом с его отцом, спорил, кто мы — баптисты, или евангельские…

Да что я? А куда задвинули Майбороду, Прокофьева, Бондаренко, Винса, Шапталу и многих, многих других?! И пошагали, как виделось, вперед и вверх, «как по ступеням, по телам…» А значит «..всё дальше от Бога и глубже во тьму..» Ибо кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, потому что тьма ослепила ему глаза — 1 Иоан. 2 гл.

«..не допускать до служения в церквах нашего братства; особенно оберегать от него молодежь..» — так еще в 78‑м было объявлено обо мне. И не знаю почему, но тогда я, подобно Ионе, очень огорчился, даже до смерти. А сегодня согласен снова во чрево большой рыбы угодить, только бы не проповедовать им, и ни какого дела не иметь с тем «отделённым братством». Но увы…, не бывает «бывших» матерей, отцов, братьев… И только у старшего сына язык не повернулся младшего назвать своим братом.

Помню и другое: за кафедру вышел брат, многолетний узник. А я с его разрешения сказать свою нужду, попросил его сойти с кафедры и помочь мне, как мы тогда говорили, «допокаяться». Давай — призывал я его — покажем этой молодежи, как нужно каяться. А брат растерялся, не сошел с кафедры, и не стал со мною вместе каяться… И я впал в искушение — обличил и уничижил его при всех. А теперь и готов просить у него прощение, да нет его уже в живых. Так мне ли обижаться и роптать на «род сей», который лица старцев не уважит. Ведь я жну, что сеял. И слава Богу, жну в этой жизни…

Итак, возлюбленный во Христе брат Петр, как бы ни было истолковано слово «отходит после операции», знай, за мой Харьков, за нами рожденных, — Бог тебе Судья! А я всё забыл и никакой обиды на тебя не имею, Бог свидетель! И тебя прошу, если имеешь что против меня, прости, Христа ради, как и я простил тебе.

 

Будь Здрав. 19.07.10. Спокен, 36.